Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
01:18 

Моя выкладка Реверс СПН 2017

Steasi



Заявка № 39
Название: Чума
Артер: Steasi
Автор: Rainfall_Season
Бета: Longways
Жанр: историческое АУ, драма с элементами детектива
Пейринг/персонажи: J2
Категория: слеш
Рейтинг: R
Размер: 11800 слов
Саммари: Англия второй половины XVII века. Маленький провинциальный городок охвачен ужасом: спустя несколько столетий после эпидемии вновь возвращается чума. Молодой талантливый доктор Дженсен Эклз, пытаясь бороться с распространением заразы, оказывается в самом центре странных и жутких событий.
Примечание: дорогой читатель, не ищи здесь исторической точности. Это всего лишь еще одна история, рассказанная на ночь)
Арт увеличивается по клику
От автора: огромное спасибо всем организаторам этого замечательного мероприятия за то, что из года в год мы — авторы, артеры, читатели — с нетерпением и предвкушением его ждем!
Моему артеру, подарившему этой истории столь необыкновенное, точное и потрясающе атмосферное оформление, — отдельная благодарность за терпение и понимание моей ветреной авторской натуры). Steasi, спасибо за то, что есть ты и твои работы, а в них — целые истории, которые хочется написать, и за то, что раз за разом меня вдохновляешь!
Моему героическому, терпеливому и бессменному бета-стражу Longways — спасибо, солнц! Я очень и очень ценю твой труд.
От артера: Спасибо большое моему автору Rainfall_Season, вдохновившей меня на создание замечательной истории. Она родилась благодаря тебе и сильно меня увлекла. Спасибо большое risowator за помощь и поддержку, без тебя бы я не справилась.
Скачать в формате: .docx |.docx (с артами) |.pdf (с артами)





«Иногда мне кажется, что трагические события истории, болезни и бедствия посылаются нам для того, чтобы мы одумались. Чтобы стоя на самом краю, между жизнью и смертью, сосредоточились на единственно важном.
Чтобы вспомнили о том, что мы – ЛЮДИ».

Из дневника доктора Дж.Р.Эклза




…Слабое пламя нервно подергивалось, то угасая, то снова взвиваясь вверх. Свеча чадила и мерцала, бессильно пытаясь разогнать окружающий мрак. Снаружи бесновался промозглый осенний ветер, и ветхую халупу, ставшую сегодня им ночлегом, продувало насквозь. Холод прочно обосновался внутри, пробирался под одежду, отгоняя сон и заставляя постоянно потирать мерзнущее тело, проникал всё глубже внутрь, желая свернуться клубком и навсегда поселиться где-то там, под кожей. Несмотря на это, глаза всё равно слипались, и Джаред то и дело вяло встряхивал головой в слабой попытке отогнать неумолимо одолевающую его дремоту. Тонкие бледные пальцы Эльты сноровисто двигались в слабых отсветах, аккуратно и точно накладывая тугую повязку. Рана на плече давно затянулась, но отголоски глухой пульсирующей боли в сросшихся мышцах все еще давали о себе знать. Вот как сейчас. Единственное, что немного утешало, — голова уже почти не болела.

— Вот и всё, малыш. Иди и выспись как следует, — Эльта свернула остатки тряпицы и снадобий, тщательно уложила в свою необъятную суму и легонько потрепала его по голове. — Эй…

В очередной раз вынырнув из сна, Джаред поднял глаза. В полумраке тонкие черты лица этой женщины неуловимо напоминали старинные гравюры итальянских мастеров, которые он однажды сподобился увидеть в фолиантах монастырской библиотеки. Вот только алые губы и темно-медные блики на волосах… В ней явно было что-то колдовское, пугающее. Словно прочитав мысли, Эльта усмехнулась:

— Ну, юноша? И долго ты собираешься меня глазами прожигать? Не ровен час — не устою перед этим чистым и трепетным взглядом испуганной лани и упаду в твои объятия. Я женщина слабая, — к смеху Эльты присоединились и другие. Чад как всегда дурашливо хихикнул и ввернул:

— Вы в очередной раз разбиваете мне сердце, мисс Харрис. И ради кого? Ради остриженного юнца! О, горе мне! — и задергал плечами, изображая рыдания.

Джаред вздохнул — ну ведьма и есть — сокрушенно покачал головой и улыбнулся в ответ:

— Чтобы Джеффри раньше срока свернул мою и без того пропащую голову? Нет уж. Лучше пойду спать, — он накинул рубаху и старое дырявое одеяло на плечи и поковылял в угол, где уже расположились на скамьях и посапывали остальные члены это странной актерской труппы. Сделав два шага, он обернулся — женщина, минуту назад игриво подначивавшая его, устало свернулась клубком в колченогом обшарпанном кресле и сосредоточенно штопала вышедший из строя театральный реквизит: платья, рубашки, куски занавеса. Сейчас, думая, что никто ее не видит, она выглядела гораздо старше своих лет. И Джаред до сих пор не уставал поражаться этому актерскому умению: столь правдиво и достоверно менять свой возраст в зависимости от обстоятельств и зрителей. Вряд ли он когда-либо постигнет до конца великое искусство перевоплощения.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, Эльта вскинула голову и провела рукой по лбу. Джаред вздрогнул — этот жест… Так всегда делала мама, когда чинила его очередные разодранные порты. Когда-то давно. Еще до…
Он прервал поток тягостных воспоминаний и уже без тени усмешки прошептал, обращаясь к Эльте:

— Спасибо. За то, что рядом и помогаешь. Хоть и не обязана.

Женщина внимательно посмотрела и лишь молча кивнула в ответ. Что-что, а моменты искренности Эльта Харрис — актриса и бывшая фаворитка одного из влиятельнейших вельмож Англии — умела ценить как никто другой.


Джаред проковылял в угол и неуклюже примостился рядом с Олссоном. Здоровенный голландец уже давно храпел и против соседства явно не возражал.

Дневной переезд вымотал не на шутку: городок, где они рассчитывали не только поработать, но и заночевать, был их приезду, мягко говоря, не рад. Да и кто теперь рад бродячему театру? Люди были напуганы страшными слухами, медленно, но верно заполонявшими все вокруг — поветрие, так внезапно и страшно поразившее прошлой осенью Голландию, вместе с товарами и купцами перебралось в Англию. То тут, то там в маленьких городках вспыхивали очаги болезни, и население в пока еще тихой панике закрывало городские ворота от чужаков, надеясь таким образом спастись от неумолимо надвигающейся угрозы. Чума пришла и без смертельного урожая уходить не собиралась.

Поэтому сразу после представления (которое, к слову сказать, вышло довольно скучным — отчасти из-за того, что зрителей, пожелавших оплатить труд бродячих актеров, набралось не более десятка) между Джеффри Морганом, бессменным главой их небольшой актерской труппы, и местным шерифом состоялся короткий и весьма содержательный диалог, после чего труппе в спешном порядке пришлось отправляться в путь. А ночь застала их уже здесь, на забытом богом постоялом дворе в стороне от тракта.

Их было семеро – людей, которых объединила необходимость лицедействовать в эти трудные времена. Театр в последние двадцать лет серьезно «заглох», так что единственной возможностью для актеров заработать себе на кусок хлеба оставались такие вот долгие гастроли по небольшим городишкам и деревням, предлагавшие вниманию публики в основном одноактные комедии и фарсы. Кто-то, как Морган, Эльта Харрис и старик Джим, был настоящим профессионалом и играл на заре карьеры в постановках самого Уильяма Давенанта(1), кому-то, как Роберту и Ричарду – кузенам, неисправимым кутилам и шутникам – захотелось актерствовать от скуки и в поисках новых впечатлений. Тай Олссон, молчаливый голландец весьма свирепого вида, просто примкнул к ним на одном из выступлений. Что произошло в его судьбе, и почему он продолжил свой путь вместе с этим маленьким театром – оставалось загадкой. Здесь редко задавали вопросы о прошлом коллег. Работу свою он выполнял безупречно, довольствуясь второстепенными ролями без текста. А вот с Чадом Мюрреем была совершенно другая история. Эльта как-то проболталась, что парень раньше был не чист на руку и, работая в лавке у торговца тканью, был замечен в подворовывании дневной выручки. От суда и следствия Мюррея спасло своевременное бегство и счастливый случай в лице Джеффри Моргана, которому в тот момент до зарезу требовался реквизитор.

Восьмым к труппе полгода назад примкнул Джаред.

Пламя свечи медленно умирало, отдавая последние крохи света. За окнами разлилась непроглядная осенняя тьма, рождая в дремлющем воображении мрачные картины. Где-то в сознании звучали слова Моргана, когда он впервые вывел робеющего Джареда на крохотную сцену: «Наша жизнь — пламя свечи. Кто-то чуть тлеет, подсвечивая мир только себе, кто-то чадит и коптит, задымляя всё и вся, а кто-то горит ровно и сильно, даря свет и тепло другим, а если понадобится — вспыхнет ярким пламенем на излете и спасет чью-то жизнь. И мы сами выбираем, как светить». Засыпая, он еще некоторое время смотрел на мигающий огонек.

А потом пришли воспоминания…


…Сердце заполошно колотилось где-то в глубине, а легкие рвались от натуги. Ноги — босые и израненные — все чаще оскальзывались и путались в щупальцах корней то там, то сям возникавших на разбухшей от постоянных дождей тропе, по которой он, в ужасе, задыхаясь, мчался прочь от монастырских стен. Позади, явно приближаясь, раздавались лай собак и крики преследователей. Перепрыгнув поваленную ель, Джаред оступился, упал на колено и взвыл от боли, судорожно схватившись за раненое плечо. Рука стала липкой и горячей, а в груди запульсировало резкой болью. Перед глазами заплясали кровавые мухи. Отчаяние, так старательно запрятанное поглубже, выползло наружу и вцепилось в горло ледяными когтями страха, удушая пониманием — уйти от погони ему вряд ли удастся. Но даже самый слабый в момент смертельной опасности делает отчаянный рывок в надежде на спасение. Джаред несколько раз с шумом вдохнул-выдохнул сквозь стиснутые зубы и, с трудом поднявшись и подволакивая ногу, двинулся дальше. Ряса, подхваченная здоровой рукой, то и дело цеплялась за ветки, и суровая ткань, жалобно треща, рвалась, оставляя преследующей его своре куски серых меток.

В какой-то момент силы его настолько покинули, что в голове заметалась мысль: я — грешник и подлец, я заслужил эту кару. Надо просто остановиться и ждать. Вместе с сорванным дыханием из груди вырвался сухой всхлип. Джаред зажмурился, пытаясь сдержать слезы. Нет! За свои злодеяния и грехи я отвечу — перед небом и людьми. Но не сегодня. Я не хочу умирать сегодня!

Он снова рванулся вперед.

Внезапно тропа резко ухнула вниз, Джаред мгновение балансировал на краю, размахивая рукой и пытаясь ухватиться хоть за какую-нибудь чахлую ветку. Но ощерившиеся скользкими ветвями предатели-осины, росшие на самом обрыве, трясли ветками в дюйме от его лица, а ветер, словно издеваясь над измученным беглецом, задирал их кроны все выше и выше. Под ногами оказалась пустота, и Джаред, теряя сознание от боли, кубарем покатился вниз, в глухие тисовые заросли. Последнее, что он слышал вдалеке — визг и подвывание остервеневшей от долгой погони своры…



«Притчу о том, как в банку со сметаной попали две лягушки, слышали многие:
Одна лягушка смирилась и утонула, а вторая продолжала бить лапками по сметане, барахтаться в надежде на спасение. Под ударами ее лапок сметана загустела и превратилась в масло, это позволило упрямой лягушке обрести опору и выпрыгнуть из банки. Мораль той притчи: каждое живое существо имеет врожденный инстинкт самосохранения, запускающий скрытые резервы организма при определенных условиях. Каковы условия эти, и почему даже неизлечимо больные продолжают жить и даже чудесным образом исцеляться? Сей феномен завладел моим вниманием с самого начала врачебной практики и не оставляет до сих пор, вызывая живейший интерес. На собственном опыте я изо дня в день все более утверждаюсь в мысли, что излишняя жалость к себе, злоба, ненависть, зависть мешает выздоровлению, нельзя избавиться от страданий и недугов, не изменив свой характер, отношение к жизни. Воля к жизни, чувство собственного достоинства при любых обстоятельствах и чистота помыслов и деяний – вот что делает нас сильными изнутри. Да простят меня святые отцы наши».

Из дневника доктора Дж.Р.Эклза


…Очнувшись, он долго лежал, пытаясь понять, почему вокруг так темно и тихо. Память возвращалась частями. Рана, бегство. Его преследователи — где они? Не слышно голосов и собачьей грызни… Может, это был просто очередной кошмарный сон? И Джаред вот-вот проснется у себя в келье, полюбуется едва забрезжившим рассветом и сомкнет в покорности ладони, дабы встретить новый день молитвой, а после поспешит на утреннюю службу в храм?


Да нет же! У него сегодня свидание со Стивеном. Ну конечно! Они в очередной раз придумали новое укрытие для своих тайных встреч, потому что в прошлый раз их чуть не поймали. Там, в деревне, возле старой мельницы…

Голова загудела, кровь запульсировала в горле, он сделал судорожный вдох, и реальность обрушилась на него со всей своей чудовищной истиной. Монастырь остался далеко позади. Как и его размеренная и спокойная жизнь послушника. А Стивен — сердце затрепыхалось, а потом пропустило удар — Стивен мертв. Окровавленный, он остался лежать там, на старой мельнице, уставившись мертвым взором в небеса. Кем бы он ни был, упокой Господь чистую и добрую душу его. Потому что Джареду туда не попасть. Его место в аду, в самом его пекле.

Непрошеные слезы потекли, согревая соленой горечью оледеневшие щеки. За ним бросились в погоню, осыпая проклятьями. Убийца — кричали люди — твоё место на плахе. Быть может, он уже в аду? И вот-вот языки адского пламени начнут лизать его босые окровавленные пятки?

Джаред попытался сесть. Удалось лишь с четвертой попытки. Все тело онемело от холода, но это и хорошо — притупилась боль в рассеченном плече. Да и кровить стало меньше. А дышать, наоборот, трудновато — одно ребро точно сломано. Но, как ни странно, падение сохранило ему жизнь. Он покрутил головой, озираясь. Этот овраг, так кстати оказавшийся на пути, судя по всему, был руслом безымянного ручья: где-то внизу, поблескивало тусклое зеркало воды. До дна в своем падении Джаред не долетел. Значит, придется спускаться. Он пойдет по ручью, чтобы сбить погоню со следа.

Спуск показался вечностью. Тело отказывалось слушаться напрочь, но Джаред упрямо двигался, беззвучно охая, когда становилось особенно больно. Дюйм за дюймом он спускался все ниже. Еще шаг — и в ступни, прикрытые лишь дырявыми башмаками, вонзились сотни ледяных иголок. Выстывшая за ночь вода в ручье тут же заполнила все бреши в истертой временем обуви. От неожиданного холодного касания он задохнулся и, потеряв равновесие, чуть не брякнулся прямо в грязную холодную жижу под ногами. Вовремя спохватившись, уцепился здоровой рукой за торчащую из земли ветку. Потом долго стоял, шатаясь на дрожащих ногах и переводя дух. Святые угодники! Не хватало еще вымочить робу(2) — единственную сухую вещь, оставшуюся на нем, и благополучно загнуться от холода.

Проведя руками по серой ткани, в которую были затянуты плечи, Джаред потер друг о друга немеющие ладони. Надо выбираться отсюда. Второй раз оторваться от преследователей ему не удастся. Скоро ночная темень рассеется окончательно, а дневной свет — не лучший товарищ для беглого монаха.

Следующий час он плелся вдоль ручья, то и дело озираясь и прислушиваясь. Вокруг не было ни звука, только живой голос леса: кроны шумели, отряхивая капли пролитой небом влаги, ветер свистел негромко в ветвях, издалека донеслось волчье пение, но сразу стихло. И звук этот не пугал — успокаивал. Лесу не было до бедного Джареда никакого дела.

В который раз парень согласился с услышанным когда-то в детстве от одного проповедника: нет худшего врага человеку, чем сам человек. Ибо ни один зверь не способен дойти в страхе своем до безумия и убийства. Жаль только, что слова эти стали последними в жизни мудрого старца. В тот день десятилетний мальчик по имени Джаред Падалеки, один из немногих выживших в зачумленной деревеньке в Девоне, осиротевший в одночасье, увидел воочию – до чего может довести людей ожидание смерти. Еще догорали костры на братских могилах умерших от чумы, еще бродили по дворам чудовищного вида «искатели смерти»(3), проверяя карантинные дома. А на площади десяток выживших, озлобленных и напуганных односельчан устроили расправу над пришлым проповедником. Он почти не сопротивлялся, лишь молился и взывал к их сердцам и душам. Тщетно.

Джаред, спрятавшись за повозками, смотрел и беззвучно рыдал, вцепившись зубами в собственный кулак.

Чума пришла в их деревню вместе с обозом голландских торговцев, собрала свой кровавый урожай и отступила три месяца спустя. Выжившие голодали, выскребали остатки запасов из кладовых. Но чужакам сюда хода не было.

Не прошло и полугода с того момента — Джаред ушел из родной деревни и поселился в монастыре, решив посвятить свою дважды дарованную ему жизнь Господу. Позже он много думал о том, не было ли его решение своеобразным искуплением. И годы спустя в жизненно важные моменты перед взором его вставал образ несчастного старика-проповедника и лица односельчан, полные желания уничтожить то, что несет им угрозу.

Именно это он прочел в глазах людей, окруживших его в тот роковой вечер на старой мельнице. И доказать свою невиновность у него не было ни малейшего шанса.

Стало быть, выходов всего два: вернуться в монастырь, упасть к ногам настоятеля, рассказать правду о том, что произошло, и уповать на божью милость и человеческое милосердие. Или бежать, скрываться, покуда хватит сил. Итог у каждого из этих путей все равно лишь один: его схватят, осудят и повесят. Никто и никогда не даст больше веры словам отступника и содомита, поправшего своей низменной страстью все церковные постулаты. И никто не станет проводить дознание. Никому он не сможет доказать, что Стивена, скорее всего, убили свои же односельчане. Чтобы похоронить позор, чтобы уничтожить грешного послушника.

…Овраг остался далеко позади. Лес потихоньку редел, что означало лишь одно — Падалеки приближается к человеческому жилью. Вдалеке, в просвете между деревьями, показались соломенные крыши и сизый печной дым, плывущий вдоль горизонта.

Джаред вновь почувствовал, что голод, усталость и ранение берут верх над ним. Он упрямо переставлял ноги до того момента, пока окончательно не выдохся и не опустился на землю, привалясь спиной к стылой от утренней росы сосне. Еще некоторое время он силился подняться, но, увы, сил у него более не осталось. Последнее, что он помнил, проваливаясь в спасительное забытье, — размытую фигуру с отливающими медью волосами…



Джаред выпутывался из тяжелого сна-воспоминания, словно из рыбацкой сети. А когда, наконец, открыл глаза, понял, что ночь прошла, утро вступило в свои права, а мирно храпящего рядом Олссона и след простыл.

Джаред потянулся, с удивлением отмечая тот факт, что рана его абсолютно не беспокоит.

— Как ты, малыш? — Эльта все так же сидела в кресле. Вот только вместо нитки с иголкой в руках у нее были пожелтевшие листы бумаги. Она слегка повернулась, демонстрируя точеный профиль. — Голоден? На столе под тряпицей немного хлеба с сыром осталось и молоко.

Она поднялась и изящно, словно кошка, переместилась к Джареду поближе и по-хозяйски ощупала бинты.

— Не больно уже? — Джаред, все еще немного заспанный, энергично помотал головой из стороны в сторону. Вовремя спохватился, что это не совсем вежливо, и улыбнулся:

— Нет. У тебя чудодейственный бальзам и волшебные руки, Эльта. Ты самая замечательная леди, какую я знаю.

Это была чистая правда. С того самого момента, как Эльта Харрис нашла его, полуобморочного и замерзшего на окраине деревни, в которой остановилась труппа бродячих актеров, с той самой минуты, когда она приволокла его в дом, где они остановились на ночлег, и, не задавая лишних вопросов, смыла кровь, перевязала раны, тайком сожгла монашескую робу и переодела, с того мгновения, когда она невероятным образом уговорила главу труппы, Джеффри Моргана, попробовать Джареда на роль, — эта женщина стала для Джареда чем-то вроде объекта поклонения (не сердечного характера, нет. Не интересовали его женские прелести ни в каком виде, и Джаред это с ужасом понял, уже став послушником). Он не раз сумел отметить ее ум, находчивость, актерский талант, а главное — и это качество было для особы женского пола превыше всего — она умела вовремя промолчать и оказать поддержку.

— В таком случае, юный льстец, марш к бадье умываться. А затем завтракать. Дел сегодня предстоит много, — она вернулась в кресло и снова взяла в руки заляпанные чернилами листки. И это были до боли знакомые листки…

— Шекспир? Ты перечитываешь Шекспира? — от волнения Джаред кубарем слетел с лавки, ударившись коленом об пол и ойкнув. — Будет спектакль, да?

Он судорожно пытался засунуть руку в рукав коричневой, видавшей виды куртки. Харрис с усмешкой наблюдала за его суетой.

— Да, думаю, «Напрасный труд любви»(4) идеально подойдет. Джеффри настойчив и приближается к своей цели: через неделю или две мы будем в Лондоне.

Эльта мечтательно прикрыла глаза, предаваясь воспоминаниям. Когда-то она сама блистала на столичных подмостках. Подробностей Джаред не знал, но догадывался: в ее истории тоже был взлет, и было падение. Стремительное и болезненное, после которого она так и не смогла оправиться до конца. Встреча с Морганом подарила ей еще один шанс вспомнить о дарованном Богом таланте.

Помолчав мгновение, она деловито продолжила:

— Через два дня нас ждёт многолюдный Твикенхем. А это – предместье, где всегда собирается довольно много лондонской знати. Есть шанс, что кто-нибудь из них оценит наше выступление. Джеффри удалось уговорить местного олдермена. Целых два вечерних представления! Ты проспал все веселье, Джей. Морган и братья уже умчались вперед, — она неопределенно махнула рукой на хлипкую дверь. — Мы поедем следом. Вот только дождемся Джима с Чадом. Запасы надо пополнить, с реквизитом разобраться. Костюмы…

Женщина многозначительно посмотрела на Джареда, отчего его лицо запылало. В прошлый раз, когда им посчастливилось играть пьесу, Морган настоял на том, чтобы Джаред сыграл женскую роль.

— Наша драгоценная мисс Харрис, — он бросил теплый нежный взгляд на Эльту, — великолепна, но даже ей не под силу воплотить четыре женских персонажа одновременно, а мистер Мюррей настолько непостоянен, что я даже не всегда уверен, явится ли он к спектаклю — Морган в волнении расхаживал взад-вперед и нервно теребил эспаньолку (5), — а вы молоды, достаточно стройны и в меру привлекательны. Вот только рост…

Морган остановился и уставился на онемевшего недомонаха. Рост у Падалеки и впрямь был выдающимся — шесть футов стройного мужского тела вряд ли остались бы незамеченными.

— А-а, к черту! Это будет канон, это будет так, как играли во времена самого Мэтра(6)! Переодевайтесь!

В тот вечер Джаред сорвал свои первые овации. Старательно выходил на поклон и — как результат — испортил прекрасное реквизитное платье милой крестьянки Розалинды, которое не вынесло мощной юношеской мускулатуры и скандально, с треском порвалось на спине.

Роберт и Ричард хохотали за сценой, как безумцы, а Мюррей потом еще долго подтрунивал над «хрупкостью» английских провинциалок.

И, тем не менее, впервые за много месяцев представление действительно имело успех. Они тогда покорили своей игрой маленький провинциальный Имм. Морган ликовал:

— Это немыслимо, невероятно! Впервые за долгое время у меня появился шанс настолько приблизиться к лондонским подмосткам! — после спектакля Джеффри довольно развалился в кресле, его глаза поблескивали азартом. Он вдруг резко повернулся и уставился на Джареда.

— А вы не так просты, мистер Падалеки. В вас есть эдакая актерская изюминка. Знаете, я в какой-то мере даже благодарен тем жизненным обстоятельствам, которые привели вас в нашу небольшую актерскую семью.

Эльта тихонько вздохнула, а Джаред на этих словах помрачнел, и Морган, сразу став серьезным, поспешил оговориться:

— Как бы там ни было, дорогой Джей, вы не можете не согласиться — талант к лицедейству в вас имеется. Но вряд ли он врожденный. Думаю, именно невзгоды и испытания сделали вас таким. Если вы захотите когда-либо рассказать о них, я выслушаю со всем вниманием. Если нет — это ваше право. Просто помните, что все это, — Джеффри медленно обвел рукой их небольшой гардероб и декорации, — всего лишь маска, за которой мы все довольно талантливо скрываемся от мира. Каждый — по своим причинам.

Тогда Падалеки лишь облегченно вздохнул: Морган не настаивал на откровенных беседах. А поактерствовать — что ж, теперь у него и выхода-то другого не было.

Больше Джеффри эту тему не поднимал, равно как и Падалеки.

А по прошествии этих трех месяцев Джаред стал понимать, что любое бегство — конечно. И в любой момент его могут узнать и схватить. А значит — пострадают и остальные. Рано или поздно ему придется либо уйти из труппы, либо покаяться в своих грехах и уповать лишь на то, что его новообретенные товарищи не сдадут его властям в ближайшем городе. И вот теперь, чем ближе они подъезжали к столице — тем сильнее в нем крепло чувство, что скоро произойдет нечто весьма скверное.


К вечеру вернулись старик Бивер и Мюррей. Джим сразу же пошел готовить фургон и лошадей к отъезду, а вот Мюррей — обычно весьма громкий, язвительный и несдержанный — вел себя на удивление тихо.

Эльта пошла укладывать поклажу, а Чад, оглядевшись по сторонам, переместился к сидящему на крыльце лачуги Джареду:

— Были с Джимом на рынке, — начал он без обычных подколок и язвительности непривычно тихим голосом, — народу совсем мало. Отсиживаются по домам. Говорят, что уже видели клювомордых и мортусов(7).

Он немного помолчал.

— Мы были в Имме, помнишь? Пару месяцев назад, — Чад дождался, пока Джаред, наконец, кивнет в ответ, и продолжил: — Там чума. Свирепствует вовсю. Больше половины города уже умерло, остальные на карантине. И в Холборне тоже. И в Дейле… Местному шерифу дана установка пришлым давать от ворот поворот. Оттого и не выступаем.

Джаред повернулся к собеседнику:

— Дейл. Это там тебя взяли тепленьким, когда ты пытался унести с собой кошелек трактирщика? — Мюррей шумно втянул воздух сквозь зубы и отвернулся.
— Ага.
— Твое счастье, Чад, что Джеффри все уладил потом…

Мюррей страдальчески закатил глаза:

— Судьба-злодейка. Только я соберусь разбогатеть — она вмешивается. Видно, как и Морган, хочет, чтобы я, ребята, оставался с вами.

Падалеки усмехнулся:

— Пока ты под его присмотром, есть надежда…
— Снискать актерскую славу? — оживился Чад.
— Предотвратить очередную твою глупость.

Мюррей обиженно засопел. А Джаред все прикидывал: чума идет за ними по пятам, значит, спектакля в Твикенхеме может и не быть. У него немного отлегло от сердца недоброе предчувствие. Денег у них в обрез, но вполне можно скоротать в тихой деревеньке неделю-другую.

Словно прочитав мысли, Чад произнес:

— Ты только Эльте не говори пока. Если поветрие двинется дальше — Твикенхема нам не видать. Закроют ворота и вся недолга(8). Да и в Лондон тогда дорога заказана.
В ответ Падалеки лишь покачал головой.




«Будучи человеком практическим и склонным прежде всего доверять наукам нежели чувствам, я тем не менее часто задавался вопросом: отчего большинство людей так старается не быть собой, предпочитая прятаться за масками и личинами? И лишь много позже, посещая всевозможные представления и театры, я сам же сумел ответить на этот вопрос. Люди погружаются, растворяются в своей роли и умеют находить счастье в ней, не боясь ошибиться, потому что между ними и реальным миром всегда есть защита — маска, о которую ударяются и отскакивают все невзгоды, способные причинить душевную боль. Я доктор, избравший в свое время нелегкую стезю врачевания, более того — чумной доктор. И тоже ношу маску, берегущую меня от смертельных миазмов, а посему точно знаю, насколько силен и уверен в себе человек, имея хотя бы такую — пускай иногда и иллюзорную — защиту».

Из дневника доктора Дж.Р.Эклза
Твикенхем, 1665 год



…Они бродили по улицам, наводя панический страх на всех повстречавшихся на пути, перестуком посохов. Заглядывали во все дома, прочесывали каждый укромный уголок в поисках смерти. Жуткие, затянутые в черные длинные, от шеи до лодыжек плащи, перчатки и шляпы из вощёной кожи. Наверное, сами всадники Апокалипсиса не внушили бы маленькому Джареду столько ужаса, явившись сюда, в небольшую деревеньку, охваченную чумной агонией, сколько он испытал при виде чудовищного вида масок, напоминавших птичьи клювы, заменившие этим «врачевателям смерти» лица(9).

Дом кузнеца Джеральда Падалеки был закрыт на карантин в первые же дни болезни. А спустя две недели Джаред остался в этом доме совсем один. Тела родителей и младшей сестренки мортусы вывезли и закопали в глубокой общей яме за церковным кладбищем. Джаред бродил по темным комнатам, сам еще бледный и слабый, не понимая, как в одночасье лишился всего. И прятался, когда очередной клювомордый заглядывал в дом. Его находили, молча осматривали, тыкая перчатками в постепенно уменьшающиеся, сходящие с тела бубоны, и уходили, покивав страшными головами.

Джаред стал одним из немногих, выздоровевших после смертельной болезни.




В очередной раз резко проснувшись, он несколько мгновений восстанавливал дыхание. Где-то за стенками фургона раздавалось конское ржание, перестук колес, подков и мерно нарастающий гул голосов — труппа въезжала в Твикенхем.

К счастью, до Твикенхема еще не добрела чумная паника, поэтому они въехали в город свободно и тихо, стараясь сильно не афишировать свой приезд раньше времени. Джеффри подготовил съемные комнаты — в таверне, прямо напротив городской ратуши, а неунывающие кузены отправились по всем местным питейным заведениям, зазывая народ на вечернее представление. Олссон молча взял помятый бумажный сверток и отправился расклеить пару афиш.

Двор перед трактиром был заставлен повозками и телегами. Да и народу, казалось, слишком уж много.

— Такое впечатление, что мы уже в столице, — Эльта выглянула из фургона, обозревая окрестности. Протянула руку Джареду и, придерживая платье, вылезла из повозки. — Не слишком ли много торговцев для провинциального города?

Падалеки не успел открыть рот для ответа, как мисс Харрис уже обратилась к стоящему неподалеку джентльмену:

— Любезнейший, по какому поводу здесь собралось столько народу?

Тот обернулся и, отвесив легкий поклон столь симпатичной даме, пояснил:

— Большая ярмарка. Мэр Бэмбридж объявит сегодня о помолвке своего сына. Вот по этому случаю и устраивает праздник в ратуше.

Джаред нахмурился:

— Несмотря на предписание не организовывать массовых сборищ в связи с...
Харрис метнула на него гневный взгляд и, больно наступив на ногу, прошипела:
— Помолчи, глупец! Как только прозвучит слово «чума» вечернему спектаклю не бывать. Да и завтрашнему тоже.

Она обворожительно улыбнулась любезному старичку, который, казалось, не заметил их перепалки и словоохотливо продолжал:

— …по слухам, невеста — достойная девушка из весьма состоятельной и знатной фамилии. Может, теперь Джереми — так зовут сына нашего мэра — остепенится наконец. Его здесь все знают как юношу весьма своенравного и ветреного. Да к тому же ходят слухи…

Впереди замаячила фигура Моргана, и Эльта, наскоро поблагодарив собеседника, потянула Джареда за рукав в сторону гостиницы.

Добротная сцена в ратуше с профессиональными декорациями, занавесом и большим количеством зрительских мест — на этот раз все было настолько по-настоящему, что Джаред, оглядываясь вокруг, робел с каждой минутой все больше. Словно и не было вовсе этих месяцев репетиций и постановок.

Джеффри же, наоборот, пребывал в столь приподнятом настроении от мысли, что мечта его о столичной сцене вот-вот осуществится, что закончил утреннюю репетицию раньше обычного и разрешил актерам отдохнуть до самого спектакля, удалившись после совместного обеда вместе с Эльтой к себе. Веселая троица — Чад, Роберт и Ричард — тут же упорхнула, отправившись с экскурсией по красотам местных питейных. Тай не изменил себе и, как и прежде молча, пошел отсыпаться. Джаред остался в обеденной зале гостиницы вместе с Джимом. Старику явно нездоровилось, весь обед он сидел, укутавшись в плащ, и почти ничего не ел, сославшись на усталость после долгой дороги, то и дело натужно кашляя, отчего окружающие посетители подозрительно поглядывали на их компанию. А помощник хозяина даже был столь любезен, что предложил помощь:

— К миссис Смит, супруге хозяина сейчас как раз пришел доктор. У нее опять сердечные боли. Когда он осмотрит ее, я попрошу его взглянуть на вашего друга.

На что Бивер посмотрел исподлобья, усмехнулся и хрипло произнес:

— В отличие от вас и вашего доктора, любезнейший, я точно знаю, какое лекарство мне сейчас нужно. И сколько. Пинта горячего эля — и вечером я буду блистать на здешних подмостках!

Падалеки не мог не улыбнуться. Старик с самого начала их знакомства вызывал в нем искреннюю симпатию. Он поднялся было по направлению к барной стойке, как за спиной раздалось вежливое покашливание, и негромкий приятный голос произнес:

— Ваш друг не очень жалует врачей, не так ли? Впрочем, я тоже.

Джаред резко обернулся и наткнулся на пристальный, немного насмешливый взгляд зеленых глаз. А незнакомец, подходя к ним ближе, продолжил:

— Тем не менее, если позволите, я вас осмотрю, а то своим кашлем вы распугаете всех посетителей гостиницы старого Эда. А мне бы этого очень не хотелось, поверьте. У него подают самые лучшие обеды в этом городишке, — он слегка наклонил голову, обращаясь к Джиму, но все так же не отрывая взгляда от джаредова лица. Падалеки внезапно почувствовал, что его щеки заливает непрошеный румянец. — Меня зовут…

— Доктор Эклз! — помощник хозяина уже спешил к ним. — Вы уже закончили с миссис Смит? Разрешите угостить вас…

— После, — тот, кого назвали доктором Эклзом, развернулся наконец к Биверу. — Вы ведь актеры, верно? Префект упоминал о вас вчера за ужином. Пойдемте, я осмотрю вас.

Как ни странно, но Джим, побурчав немного, отправился с этим странным доктором.

Джаред остался в одиночестве и растерянности, размышляя над тем, кто же этот загадочный доктор Эклз, ужинавший с самим префектом, но отчего-то не любящий представителей своей же профессии.


Доктор Эклз вернулся спустя десять минут. Он был уже в плаще и черной шляпе, а подмышкой была зажата тяжелая трость с серебряным набалдашником. Неторопливо спустившись по лестнице, он вежливо попрощался с подошедшим к нему старым Эдом, хозяином гостиницы. Передал ему какой-то пузырек и несколько раз повторил мудреное название на латыни. Затем двинулся к выходу, но у порога вдруг развернулся и сделал несколько шагов в сторону Джареда.

— Мы так и не представились друг другу, — доктор снял шляпу, под которой, вопреки теперешней моде(10), оказался коротко стриженый, отливающий медью затылок. Он снова пристально посмотрел Падалеки в глаза. Внутри Джареда вновь закрутилось в узел неясное чувство страха и восторга одновременно. Парень вдохнул и незаметно для себя затаил дыхание, разглядывая правильные черты и ладно скроенную фигуру доктора.

— Джаред. Джаред Падалеки. Путешествую с театром мистера Моргана, — он произнес это негромко и слегка скомканно. — А вы, насколько я умею слушать, доктор Эклз?

— Дженсен, — поправил его мистер Эклз. — Предпочитаю общаться на равных. Это весьма способствует врачебной популярности. Простите, Джаред, но вы мне не показались профессиональным актёром. Хотя, возможно, я просто не видел вашего выступления?

Он слегка улыбнулся и протянул затянутую в перчатку руку. Джаред поспешил пожать ее и ответил с осторожностью:
— Вы правы, актёром я стал не так давно. И буду рад увидеть вас на спектакле. Думаю, мистер Морган тоже.

Дженсен удовлетворенно кивнул, а через мгновение был снова очень серьёзен. Он покрутил головой, неожиданно взял Джареда под локоть и подтолкнул в сторону уютного углового стола подальше от стойки и завсегдатаев. Изумленный Падалеки не сопротивлялся.

— Присядем? — доктор вел себя совсем уж странно. Они сели за стол. — Хочу спросить вас, Джаред…

Дженсен замолчал, давая возможность собеседнику сориентироваться. Потом продолжил:

— Скажите, вы ведь давали спектакли в других городах по дороге сюда, в Твикенхеме, верно?

Джаред утвердительно кивнул.

— Если не секрет, где вы останавливались в последние недели? — Эклз смотрел внимательно и словно был напряжен до предела в ожидании ответа. Удивленный таким тривиальным вопросом Падалеки немного расслабился. Этот странный доктор просто любопытен чересчур, раз интересуется их географией.

— Не секрет, — он заулыбался, отчего природные ямочки на щеках стали ярче, — мы были в Ридинге и Слоу, затем выступили в Дейле, Имме и небольшой деревеньке Сент-Джордж. К слову сказать, в ней мы успеха не имели.

Затем последовал внезапный вопрос:

— Ваша труппа всегда была в таком составе? Никто не… уходил?
— Нет, — произнес еще более удивленный Джаред.

Он ожидал увидеть на лице Дженсена интерес и приготовился к пространному рассказу об их странствиях, но вместо этого доктор помрачнел и понизил голос до шепота:

— А теперь, Джаред, прошу вас вспомнить как можно точнее: когда вы были в Дейле и Имме, вас беспрепятственно пропускали? Не встречали ли вы там… — Дженсен замялся, подбирая слова, — странных… людей? В черных пла…
Договорить Эклз не успел. Падалеки стал белым как мел и отшатнулся от собеседника, выдохнув:

— Врачеватели? Чумные врачеватели… — до Джареда внезапно дошла причина расспросов. Вспомнился таинственный шепот Мюррея о людских слухах и страхах. Перед глазами пронеслись горы изуродованных смертью, распухших и почерневших тел, вонь погребальных костров и остекленевшие глаза проповедника. — Чума… Дженсен, туда пришла чума!

— Тсс… Не так громко. Меньше всего нужна сейчас паника. Вы показались мне разумным и спокойным юношей, Джаред. Так давайте оставим бесполезные эмоции. И нет, ее там не было. Болезнь проявилась сразу по вашем отъезде, — он подумал и добавил, — и в Дейле, и в Имме.

Эклз долго-долго смотрел в лицо парня, потом тихо произнес:

— Ты знаешь, что это. Я прав? Смерть. Ты видел ее…

Падалеки сглотнул и так же тихо ответил:

— Видел. Десять лет назад она пришла в мою деревню. Забрала почти всех. Я выжил…

Отчего-то доктор вдруг показался ему человеком, которому хотелось открыться. Так странно. Впервые в жизни хотелось все рассказать случайному незнакомцу. Выплеснуть всю внутреннюю черноту свою пополам с болью. Такого он не позволял себе никогда, даже со Стивеном… Дженсен отчего-то внушал доверие. А может, просто Джаред позабыл, что такое человеческое участие и сопереживание. Они сидели не шевелясь.

Джаред встрепенулся первым:

— А что с Джимом? Ты осмотрел его, а теперь задаешь все эти вопросы? Он болен? Заразился?
— Нет. Мистер Бивер, по моим наблюдениям, всего лишь продрог и подхватил простуду. Обильное питье и теплый ночлег — вот и все, что ему необходимо.
— Ты уверен?

Эклз серьезно кивнул:

— Уверен. Настолько, насколько может быть уверен чумной доктор.

Падалеки метнул на него полный ужаса взгляд:

— Ты?!

— Да я, Джаред. А еще меня очень радует, что мы так ненавязчиво перешли на «ты», — Дженсен улыбнулся. А Джаред только открыл и закрыл рот, не найдя слов, чтобы опровергнуть последнее утверждение. — Мне пора. Желаю удачной премьеры в нашем городе. Если у тебя будет желание обсудить что-либо — буду рад видеть тебя в гостях.

Эклз поднялся, надев шляпу, еле слышно бросил:

— У меня только одна просьба. Пусть этот разговор пока останется в тайне.

Он быстро спустился со ступеней и исчез в толпе окружавших гостиничный двор людей.



«Решившись стать чумным врачевателем, я впервые осознал всю серьезность принятого решения только семь лет назад, когда в числе прочих докторов посетил маленькое село, расположенное среди девонширских болот, где внезапно обнаружился очаг болезни. Мы бродили среди несчастных умирающих, пораженных хворью, и глаза наши были расширены от ужасов, разворачивающихся на глазах. Тогда чума свирепствовала недолго, всего месяц. Нам удалось локализовать распространение. Но какой ценой… В живых остались лишь восемь человек. Но один факт поразил меня до глубины души: даже обнаружив в себе болезнь, люди боялись подойти к докторам. Они избегали нас, проклинали и сторонились, будто именно мы несли смерть. Поначалу я думал, что это из-за масок, но потом понял — эти бедняги, жившие в невежестве так долго, считают чуму карой небесной, а не результатом собственного невежества и нечистоплотности. А на такой почве не приживается наука, зато начинает буйным цветом цвести шарлатанство. И это чистая гибель».

Из дневника доктора Дж.Р.Эклза
Твикенхем, 1665 год



Молодой доктор Дженсен Эклз всего два года как самостоятельно практиковал в небольшом Твикенхеме недалеко от Лондона. Будучи единственным сыном и наследником, он получил хорошее образование, однако избрал весьма неприятную специализацию, чем очень огорчил своего отца — довольно состоятельного лондонца и представителя известной врачебной династии. Поэтому по окончании учебы Дженсен несколько лет проводил исследования страшной болезни под началом знаменитых доктора Аптона и профессора Ходжеса. С момента последней серьезной эпидемии чумы, случившейся в 1636 году, вспышки еще возникали кое-где. Но в целом Англия на какой-то неопределенный срок очистилась от этой скверны. Как оказалось вскоре — ненадолго.

Два года назад Дженсен приехал практиковать в тихий Твикенхем, где у него сложилась хорошая репутация, с течением времени сам префект и его приближенные обращались за помощью только к доктору Эклзу. Он слыл затворником и не очень общительным человеком, но при этом — отличным врачом, за что его и ценили. Свою основную специальность он старался не афишировать, изредка покидая уютные границы Твикенхема, чтобы присоединиться к группе коллег и посетить очередную жертву поветрия.

За эти годы доктор Эклз составил на основе исследований свое собственное мнение по поводу возникновения и распространения смертельного недуга. Но до поры до времени и за неимением окончательных доказательств эти наработки он оставлял при себе.

Обладая при всем при этом еще и привлекательной внешностью, доктор Эклз был предметом грёз многих юных леди, а случалось, что и замужних дам. Личная жизнь его была предметом пересудов и сплетен только потому, что никто не знал про нее достоверно и точно. Ходили слухи, что Дженсен жертва несчастной любви и избранница его скончалась от чахотки. Поэтому молодой доктор остаётся безутешным и одиноким. В общем, истина была под покровом тайны, но все местные «невесты» делали ставки на «несчастную любовь». И это делало его в глазах дам еще более привлекательным.

И, в принципе, все они были не так уж и не правы — Дженсен не интересовался даже самыми привлекательными девушками. Просто потому, что он вообще девушками не интересовался. Сей факт он понял и принял достаточно давно, чтобы уметь не афишировать его, при этом не теряя надежды встретить кого-нибудь в будущем.


Сейчас же доктор Эклз быстрым шагом двигался вдоль набережной, наполненной телегами, корзинами с рыбой и криками рыбаков. Ему необходимо срочно было попасть домой, чтобы уточнить кое-что в своих записях. Три месяца назад ему пришло письмо от доктора Аптона, где тот писал, что был очень обеспокоен учащающимися вспышками чумы, которые случались все ближе к Лондону. Власти старались не распространять панику, закрывая пораженные населенные пункты на карантин. Но толку от изоляции становилось все меньше. Последние сведения дошли до Эклза из городка под названием Дейл, где чума в считанные недели выкосила половину жителей. Следом был Имм. А потом до Дженсена дошли слухи о театре, гастролировавшем в этих местах. И то, что труппа Джеффри Моргана — та самая — была приглашена для выступления в Твикенхем. И не было никаких гарантий, что кто-нибудь из актеров не несет в себе смертельную заразу.

Получив разрешение от самого префекта, Эклз наблюдал за ними с момента въезда в город. По внешним признакам опасений они не вызывали. Пока во всяком случае.

С момента беседы с этим высоким симпатичным парнем, Джаредом, Эклз прокручивал в уме их беседу и все время ловил себя на мысли, что этот человек ему определенно нравится. Как собеседник, как новый знакомый и как…

В очередной раз вздохнув, доктор отмел все непотребные душе мысли при воспоминании о чудных ямочках, проявлявшихся у Джареда, когда он улыбался. Сейчас следовало сосредоточиться на более важном.



— В Ривертоне городские ворота закрыты наглухо. А до него миль сорок, не больше. Говорят, там…

— Ужас какой! А Имме, слыхали? У меня там сын с невесткой. Уехать не успели. Теперь не знаю, живы ли…

— А ведь видели в прошлом году звезду небесную — прям на нас падала. А это верный знак морового поветрия.

— Господь Всемогущий! Неужели опять?!

Слухи и толки расползались по городу подобно пожару, и несмотря на все усилия местных властей, весть о распространении чумы уже нельзя было скрыть. Многие начали готовиться, в случае чего, тайком покинуть город в кратчайший срок, остальные, кому податься было некуда, зажигали в домах едкие травы, пили чесночную воду и окуривали животных ладаном.

Наступил вечер, и доктор Эклз направлялся в ратушу, где уже собрался цвет твикенхемской знати. Дженсена не приглашали, но кто откажет хорошему доктору в такие сложные времена. Себе дороже. Поэтому, надев неприметный темный камзол, он решительно направился на спектакль. Сам себе он объяснял это тем, что за труппой и за стариком Бивером надо приглядывать. Но где-то в голове маячила мысль: вам, дорогой доктор, просто до жути хочется еще раз увидеть этого Джареда.


…Спектакль действительно имел успех. Морган в роли Фердинанда, короля Наварры был просто великолепен, а французскую принцессу в исполнении Эльты Харрис мужская половина зрителей готова была носить на руках и еще раз искупать в овациях. Но Дженсену запомнился только один момент пьесы прославленного драматурга, когда на сцене появляется стройная высокая фигура Розалинды, затянутая в зеленый шелк. Даже в неярком свете черты лица ее были резковаты для женщины, но тем не менее весьма привлекательны. А уж совершенно натуральные румянец и ямочки… Розалинда перебирала тонкими сильными пальцами струны лютни и пела — негромко, бархатно. И Дженсен понял, что сердце его пропало окончательно.


После спектакля состоялся праздничный ужин, все поздравляли мэра Бэмбриджа и его сына Джереми, выражали восхищение юной невесте. Доктор Эклз еще немного поприсутствовал для приличия, после чего откланялся и удалился домой. Если бы он задержался еще на несколько минут, то увидел бы в полумраке высокий силуэт, в растерянности оглядывающий площадь перед ратушей.


Джаред даже не ожидал, что настолько обрадуется выходу на сцену. Отчего-то было важно, чтобы именно доктор Эклз увидел его игру, хотя он не знал наверняка, придет ли тот на спектакль. В душе царил хаос и смятение, мысли путались и терялись в калейдоскопе событий.

Не увидев в зале доктора, Падалеки даже успел огорчиться. Но когда они вышли на финальный поклон — в толпе мелькнул знакомый черный наряд.

Эльта молча смотрела и усмехалась, наблюдая, как стремительно Джаред пытается разоблачиться из платья и корсета.

— Ты словно спешишь на свидание, малыш. Мы только сутки в городе, а ты уже завел новое знакомство, — она проговорила это мягко, без издевки. Но все равно хватило, чтобы его щеки опять густо зацвели. А потом она задала вопрос, от которого у Джареда кровь застыла в жилах. — Кто он?

Падалеки обернулся и открыл рот, собираясь уйти от темы, но Харрис жестом дала понять, что объяснений не требуется: — Я слишком много повидала на своем веку. И слишком многих. Малыш, я догадывалась об этом с первой нашей встречи. Просто прошу, не заставляй нас волноваться о тебе. И будь осторожен.

Джаред только молча кивнул.


Если кто-нибудь бы сказал доктору Эклзу, что сегодняшний вечер перевернет всю его дальнейшую судьбу, он вряд ли поверил бы. Потому что как прагматик и ученый не очень-то в эту судьбу верил. Но, тем не менее, вернувшись домой за час до полуночи, он обнаружил на столе письмо от доктора Аптона, в котором сообщалось, что чумные прогнозы плачевны, несмотря на все усилия. И возможно, в скором времени помощь Дженсена понадобится в Лондоне. Прочитав это, Эклз некоторое время сидел в раздумьях, после чего удалился в кабинет и проработал там до поздней ночи.



Разбудил его глухой стук. Поначалу он решил, что это ветер перебирает ветвями по стеклу. Стук повторился. Вовремя вспомнив, что экономка миссис Берстон, уехала на несколько дней к дочери в Хемстед, Дженсен спустился вниз, мысленно представляя, что он сейчас скажет ночному посетителю.

Распахнув дверь, доктор замер от неожиданности — на пороге, чуть сутулясь, переступал с ноги на ногу Джаред.

— Добрый вечер, доктор. Вот решил воспользоваться приглашением в гости.

— В два часа ночи? — Эклз скептически хмыкнул, но быстро отступил внутрь, жестом приглашая гостя войти.

Падалеки прихрамывал и как-то неуверенно прошел в гостиную. Когда он вошел в круг света от камина, Дженсен беззвучно ахнул: скулу украшал здоровенный кровоподтек, а губа была разбита. Одежда местами порвана, местами испачкана до непотребного состояния.

Доктор метнулся к парню. Молниеносно прощупал руки-ноги на предмет переломов, осмотрел голову, потом сжал плечи. Старая рана вновь дала о себе знать, Джаред невольно застонал, пытаясь уйти от прикосновения. Дженсен властно указал на банкетку возле камина:

— Сядь, — он закатал рукава рубахи, затем осторожно выпутал Падалеки из его куртки, жилета, рубахи. После этого так же осторожно провел цепкими пальцами по довольно заметному шраму. Кивнул сам себе — рана старая, уже поджившая, так что подождет. Сперва посмотрим, что с лицом.

— Так, Джаред. Я буду смазывать твои ушибы и ссадины, а ты постарайся четко и внятно объяснить: где напали, кто и почему. И только прошу, без излишнего геройства в виде отмалчивания.

— А почему ты решил, что на меня напали? — голос пострадавшего звучал глухо. — Ты ведь совсем меня не знаешь, вдруг я по вечерам граблю прохожих?

Дженсен аккуратно сжал его подбородок и приподнял голову, заглядываю в глаза. Когда доктор наконец разорвал зрительный контакт, сердце у парня колотилось так бешено, словно пыталось выскочить наружу.

— Нет.
— В смысле — нет? — у Джареда даже голос подрагивал.
— Нет, ты не разбойник с большой дороги, — терпеливо пояснил Эклз, продолжая орудовать мазями и притирками.
Перед глазами, словно морок, мелькнуло мертвое бледное лицо Стивена. Падалеки отстранился и пробормотал:
— Ты многого обо мне не знаешь, самоуверенный доктор…
— Не знаю, — согласился Дженсен, — но мне вполне достаточно того, что я видел.
— И что же?
— Розалинду. Сегодня я видел твою Розалинду.

В гостиной воцарилось молчание. Лишь легкое потрескивание дров в камине да неровное дыхание нарушало тишину. Дженсен тщательно обработал все ссадины, чистыми бинтами обернул многострадальное плечо, а синяки на спине смазал густой пахучей мазью. После чего помог снова одеться, усадил поближе к камину в старое кресло и протянул кружку с чем-то горячим, темным и дурнопахнущим. Падалеки вопросительно поднял брови. Эклз поджал губы и выдал:

— Нет, не отрава. Пей. Успокоительный отвар моей рецептуры. Хотя бы выспишься как следует.

А когда Джаред, опасливо понюхав, отхлебнул и поморщился, снова поинтересовался:

— Что произошло после спектакля, Джаред?

Падалеки глубоко вздохнул и рассказал.

Переодевшись и смыв грим, он поспешил к выходу из главной залы ратуши, выискивая в толпе докторский наряд. Только на ступенях понял, что опоздал — доктор уже ушел. Некоторое время Джаред бесцельно бродил перед ратушей и так погрузился в собственные мысли, что не заметил, как к нему из темноты приблизились несколько фигур.

— А толку? Я никого не знаю в Твикенхеме. Правда, тот, что был за главного, показался мне знакомым. Молодой знатный вельможа. Да и, по его словам судя, он был на спектакле.

Дженсен напрягся:

— Каким словам?
— Ну… — Джаред замялся, от волнения потирая ушибленный бок, — говорил, что впечатлен ролью и хотел бы… продолжить знакомство. Поэтому и приглашает актера — то есть меня — к себе. Я поблагодарил и отказался. А он отчего-то разозлился и сказал, что я об этом еще пожалею. Потом они начали меня бить…

Падалеки отвернул голову, явно не желая смотреть Эклзу в глаза, а это означало, что…

— Ты недоговариваешь, парень. В наших местах знатные юноши из богатых семейств не имеют обыкновения избивать заезжих актеров только потому, что те отказались с ними выпить. Что ты скрыл, Джей?

То ли интонация голоса, то ли имя, произнесенное как-то по-особому ласково все же сработали, и явно через силу Джаред продолжил:

— Потом они рассмеялись и заявили, что… девка из меня хоть куда. Главный… Один из его товарищей назвал его Джереми, кажется. Он сказал, раз я актер — значит… шлюха, а шлюху никто не уговаривает. Она делает то, что скажут. Поэтому…

Дженсен вскочил на ноги. Вот теперь все яснее ясного. Джереми… Это конечно же Джереми Бэмбридж. Сколько слухов о его грязных делишках и похождениях бродит — не передать. Даже собственная помолвка не успокоила этого гаденыша! Старик-префект часто сокрушался, что никак не может приструнить зарвавшегося юнца. А дружки его — такие же богатенькие избалованные повесы, как и младший Бэмбридж, — все чаще устраивают в местных питейных игрища и пьяные драки. И управы на них не найти. Да и сам Джереми если кого и боится, так это старого Джорджа Бэмбриджа, своего отца.

Доктор как-то имел неприятную возможность подслушать ссору отца и сына. Эклз зашел днем в ратушу с желудочными каплями и притирками от болей в спине для префекта и случайно стал свидетелем громкой и безобразной перепалки. Джереми, весь красный от злости, кричал, что отец не имеет права так с ним поступать. На что разгневанный отец прогрохотал:

— Еще одно слово, еще одна грязная выходка, ты, зарвавшийся щенок, и я лишу тебя всего! Ты не увидишь ни фунта моих денег!

Доктор тогда поспешил уйти, но история эта запомнилась. И сейчас Дженсен обдумывал возможность с помощью старика Бэмбриджа приструнить Джереми и его шайку.

В это время Джаред тихо и задумчиво произнес:

— Я проклят…

Дженсен изумленно уставился на него:

— Что?!
— Проклят. Я давно понял. Еще в монастыре… А это все, — он неопределенно помахал рукой, — искупление.
Он замолк и…

Напряженная пауза затянулась, после чего раздался спокойный и уверенный голос:

— Чушь.
Падалеки распахнул глаза:

— Что ты сказал?
— Я сказал — чушь, — Дженсен посмотрел на своего гостя, вздохнул и присел рядом на низкую софу. — Джей, я не хочу и не буду вступать с тобой в теологические споры о праведности и грехе. Просто потому, что не люблю пустых философствований. Скажу одно: мой жизненный опыт помог мне многое понять. В частности то, что если человек отличается от других — это еще не значит, что он урод. Вспомни, ты выжил после чумы. Твоими словами, что это как не Божье благословение? А еще это значит, что болезнь излечима. Трудно, почти невозможно, но лекарство можно создать. А значит, метод изоляции и… — он сделал глубокий вдох, — уничтожения зараженных совсем не решение проблемы. Непохожесть рождает страх, страх рождает ненависть, а потом люди начинают убивать тех, кого боятся. Если хочешь моего мнения — Господь создал нас всех разными. И он любит нас такими.

Дженсен говорил тихо, успокаивающе. А еще он говорил вещи, о которых Джаред если и задумывался, то тут же отметал все эти мысли, заменяя их молитвой и покаянием. Теперь, когда рядом оказался человек, способный понять все это, внутри словно отпустило, перестало тянуть ноющей изводящей болью.

Потом наступила долгая пауза, Джаред, измученный и усталый, задремал прямо в кресле. Эклз укрыл его теплым пледом, а сам погрузился в долгие и тягостные раздумья.

Последующие утро и день доктор провел в суете и визитах к больным. Джаред ускользнул рано утром, пообещав вечером снова прийти и поговорить. Дженсен волновался. А что если Джереми Бэмбридж заявится в театр среди бела дня? Что если натравит снова своих шавок?

Но здравый смысл подсказывал: слишком труслив сын мэра, слишком многим рискует, а значит, в открытую и на рожон не полезет. От сердца немного отлегло, и Эклз с удивлением обнаружил, что все мысли и чувства его заняты одним лишь Джаредом. Что ж, а вдруг…

Думать и загадывать что-то большее он пока даже не смел.






@темы: Мои коллажи, Моё оформление к фанфикшену, Моё, Дженсен Эклз, Джаред Падалеки, SPN Reverse-2017, Мои манипы

URL
Комментарии
2017-08-12 в 01:20 

Steasi


URL
2017-08-12 в 01:24 

Steasi


URL
2017-08-12 в 01:24 

Steasi


URL
2017-08-12 в 01:25 

Steasi


URL
2017-08-12 в 01:26 

Steasi


URL
2017-08-12 в 08:27 

Zootexnik
Быть как все - это болезнь. Быть "одним из" - это приговор. Быть другим - умение. А быть собой - это дар...
очень красочная работа!) красиво оформлено:inlove: Джаред в платье ваще огонь!)))):crazylove: очень хочу попозже прочесть)

2017-08-12 в 12:00 

Steasi
Zootexnik,
Cпасибо :squeeze:
А я ещё сомневалась насчет Джареда и даже автору писала: если не нравится, то давай не будем выкладывать - останется чисто для себя картинка :five:

Я сама очень мало читала с этого Реверса( Не добралась.

URL
2017-08-12 в 12:06 

Zootexnik
Быть как все - это болезнь. Быть "одним из" - это приговор. Быть другим - умение. А быть собой - это дар...
Steasi, я кажется только 1 историю и прочла) всё никак не сяду)

2017-08-12 в 12:15 

Steasi
Zootexnik,
Я три прочла.)
Одну историю уже месяц читаю( Самое интересное там несколько страниц до конца осталось, а я так и не дочитаю.

URL
2017-08-12 в 12:16 

Zootexnik
Быть как все - это болезнь. Быть "одним из" - это приговор. Быть другим - умение. А быть собой - это дар...
Steasi, интересный видать рассказ:lol:

2017-08-12 в 12:22 

Steasi
Zootexnik,
У меня такое было и на ББ. Я ровно месяц читала: там винцест, а здесть Дж2. Рассказ хороший, мне нравится, но не знаю почему так у меня идёт.

URL
2017-08-12 в 13:19 

Steasi, шумеров еще не прочла, но чума мне очень понравилась. И оформление просто выше всяких похвал. Спасибо. Просто порадовала. А я читаю все потихоньку. Уже больше половины прочла. Когда еду в метро на телефон скачиваю и читаю ))

2017-08-12 в 13:24 

Steasi
galiandra,
Спасибо большое :squeeze:
Молодец)
Я тоже читаю в дороге, но сейчас мало езжу и поэтому не получается. А если и еду, то набрасоваю планы, что можно сделать к двум фестам, где сейчас участвую)) Кстати, в понедельник стартует ау фест J2, так что приходи смотреть и читать)

URL
   

Вдохновение

главная